«Никого прощать не собираюсь»

Они надо мной издевались последние три года просто без остановки, причем каждый раз выдумывая за сутки до спектакля что-нибудь…

– Николай, какие у тебя были отношения с Мединским?

– Никаких. Он меня не знал, он меня не видел. То есть как сказать, он меня видел, конечно…

Вообще, если честно, поведение министров культуры относительно артистов я по сей день не очень понимаю, потому что уже будучи чиновником на протяжении восьми лет и наблюдая их поведение, сейчас уже при мне Ольга Борисовна Любимова, пока я чиновник. Но я наблюдал их много лет, они как бы склонны поддерживать чиновников, хотя они должны понимать. У меня большая надежда была на Любимову, потому что она все-таки выросла в театре и она имеет к театру непосредственное отношение благодаря своей родне, театр – это не чиновники. Это прежде всего артисты.

Здесь, конечно, когда господин генеральный директор тогда посмел открыть рот, его должны были уволить. Его должно было уволить министерство, не разговаривая даже. Потому что не может чиновник ни один просто элементарно даже комментировать действия артиста. Не имеет права. Он может ответить на вопросы сообразно законодательству. Но давать оценку…

Вот этот человек, который с усами, у него была кличка Дед Иксан, садился в телевизор и что-то обо мне вещал. Он смел сказать, как я выступаю. Кто ты такой? И еще рассуждать о корпоративной этике. А ты чем занимаешься?

– Почему не было реакции в таком случае со стороны министерства?

– «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить», потому и не было.

– Чуть-чуть отвлекаясь: почему не было возбуждено уголовное дело или, как минимум, какая-то проверка не была проведена по факту того, что ты рассказывал?

– Ты знаешь, меня просили в какой-то момент не идти на поводу у эмоций и не переходить в юридическое поле. Конечно, я по многим статьям мог подать в суд.

– Но почему не перешел? Все-таки оскорбление.

– А зачем мне? Я же знал, что я ухожу… На моих выступлениях это никак не отражалось. Единственное, что они мне не давали танцевать. Они выполняли свой контракт, который у меня был, что мне давали два спектакля в месяц, иногда один. А я мог гораздо больше выступать в этот период. Гораздо больше.

– Сколько это длилось, этот период, когда тебе не давали выступать?

– Они надо мной издевались последние три года просто без остановки, причем каждый раз выдумывая за сутки до спектакля что-нибудь.

– А какие были предлоги?

– Начиналась массовая атака в прессе.

– За сутки.

– Да… В интернете. Но они никак не могли понять, что я не читаю. Я все, что тебе рассказываю, уже узнал в Питере, потому что я задним числом пролистал все, посмеялся…

– А что происходило? Тебе приходило какое-то письмо, какое-то уведомление о том, что сегодня ты не играешь?

– Не-не. Просто когда вывешивается расписание на следующий месяц… Ты можешь станцевать четыре названия, но тебе, допустим, ставят одно. А потом делается новая роль, новый спектакль, ты ходишь на все постановочные репетиции, а тебя просто не ставят в состав, потому что этот западный человек получает указания сказать, что – вы знаете, вы недостаточно готовы. А с ними спорить нельзя, с Западом, потому что у них так по контракту – они выбирают исполнителя. Ну а с ними уже договорились. И т.д. и т.п. Это было все выдумано. Я еще раз тебе скажу, кто тот человек, кто со мной воевал, и кто я – большая разница. А поверь мне через 20 лет, через 30 лет… Я им не завидую.

– Тут я не сомневаюсь ни на секунду. Как отнесешься к тем, кто тебя травил, но, скажем, не был у истоков этой травли: простишь, не простишь, отпустишь?

– Никого прощать не собираюсь, ни с кем разговаривать не собираюсь. Их для меня нет. Их просто нет. И ты знаешь, вот как бы занавес закрывается – я не знаю этих людей просто. Я для себя давно принял решение: нет и все. Мне не стыдно, очень часто мне приходилось со временем встречаться с теми людьми, которые писали обо мне гадости. Я вот так в глаза говорил: ты ж написал в таком-то году, в ответ «я не писал». Я достаю. Я ж козерог, у меня ж все лежит. Я говорю, это чья фамилия? Ой, ну я там, Маша, Даша позвонила, Глаша, ну я вот нечаянно, ну что ты, прошло типа 15 лет. Я говорю: ну 15 лет ты с этим живешь, тебе не стыдно? И таких очень много, просто у меня к ним нету никакого чувства.

– Только презрение?

– Да и презрения нету. Если у тебя есть презрение, ты что-то чувствуешь. А я к ним ничего не чувствую. Почему я тебе сказал, что самое обидное – это предательство детей. Ведь я эти слова давно знал, просто когда произошла первая такая гадость, я тогда это очень вспомнил, потому что это самое больное, когда ты вкладываешь свою душу. Это еще не дай бог, если бы это был родной еще ребенок, твоя кровь и плоть. Но ученики в балете, в музыке, в спорте, почему такие скандалы всегда с фигурным катанием, художественной гимнастикой, потому что ты вот этим тактильным контактом прирастаешь к человеку. А у тебя вырывают этот твой кусок мяса только потому, что кто-то хочет на этом сделать себе карьеру. И зачастую эти люди «гибнут».